Главным литературным событием осени неожиданно стало обсуждение книги некогда звездного критика журнала «Афиша» Льва Данилкина «Палаццо мадамы: воображаемый музей Ирины Антоновой». 600-страничный байопик директрисы Пушкинского музея вызвал такой резонанс, словно бы речь шла о новом романе Сэлинджера, не меньше. Дмитрий Быков осмысляет этот удивительный феномен.
Книга Льва Данилкина «Палаццо мадамы» (биография Ирины Антоновой, бессменного директора ГМИИ Пушкина с 1961 по 2013 год, и потом еще 9 лет в неясном, но почетном статусе президента) стала предметом шумного обсуждения в России и за ее пределами. Это само по себе любопытный феномен — скорее социологический, чем эстетический, но дело, конечно, не только в скудости ополовиненной русской литературы, не в тотальной идеологической цензуре, не в вытоптанном пейзаже, на фоне которого книга Данилкина и творческий подвиг, и пример профессионализма, и легкая фронда. Дело в этапности этого труда, который, конечно, недоговорен и половинчат, как вся сегодняшняя официальная культура, но содержит достаточно материала для, как пишется в пособиях, самостоятельной работы учащихся. Это книга смелая (упоминаются даже «ресентимент», «дискурс обиды» и «реваншистская идеология» — предел дозволенного нонконформизма по нынешним временам), но опять-таки дело не в смелости, а в общей симптоматичности.
Обложка книги Льва Данилкина «Палаццо мадамы: воображаемый музей Ирины Антоновой»
Даже и без учета этого жалкого и выгодного фона, на котором не хочешь, а заблестишь, книга Данилкина увлекательна, профессиональна, выверена, хотя, на мой вкус, несколько непропорциональна по отношению к объекту исследования. Дело не только в длиннотах и повторах, тут, что называется, моя бы корова молчала, но и в некоторой избыточности этих шестьсот прекрасно изданных «Альпиной» страниц даже на фоне ста почти полных лет Антоновой.
Впрочем, и эта легкая диспропорциональность адекватна объекту изображения, потому что серебряная, во всегдашней тщательной укладке голова Антоновой казалась великовата на фоне ее миниатюрной фигуры. Да и потом, даже если некоторые истории Данилкин повторяет, а о некоторых качествах героини рассуждает чересчур многословно, все работает на результат: некоторая затянутость биографии вполне соответствует такой же очевидной затянутости последнего этапа российской имперской истории. То есть все как бы уже понятно, а пластинка еще крутится, потому что жалко же расставаться со всем этим навеки. И даже если сама личность Антоновой не соответствует длине книги и громкости обсуждения, то за этими завышенными параметрами скрывается куда более значительный повод: недоговоренное, недорефлексированное в книге прощание с этим типом империи и хранителя ее государственной галереи (а равно и с этим жанром и тоном масштабной итоговой биографии, вообще характерной для нашего времени, не благоприятствующего художественной прозе).
Отдельные пороки данилкинского стиля, имитирующего более близкое знакомство с предметом и жрецами культа, умеренное и отрефлексированное амикошонство относительно большого искусства тоже чрезвычайно характерны и скорее способствуют наглядности. Сейчас вообще всякое лыко в строку, ибо на пределе своего существования исторический период, как и отдельная человеческая жизнь, являют свои главные черты в невыносимой концентрации. Все эти присущие авторскому стилю, даже, пожалуй, стильку: элегантные точки с запятой и стилизованные «однако ж» тоже работают на результат, хотя и выглядят — как бы сравнить необидно? — как деликатный модный парфюм поверх трудового пота. Но и трудовой пот — достойное свидетельство вложенных усилий.
Работа видна, писали — не гуляли, как говорится.
Он отдернул занавеску, и там на стене карандашом было написано "Насрать".
Иногда Вам удается.. жаль что редко.
Это не мне удалось. Это граф? Сергей Николаич юренев согласно эрику Булатову
Сожалею, не знаком. Но всяк по делу.